?

Log in

No account? Create an account

July 23rd, 2002

lodka

Сорокин

Еще месяц назад Владимир Сорокин был широко известен только в узких кругах.
Но после того, как против него возбудили уголовное дело за распространение
порнографической литературы, он в одночасье стал знаменитым писателем. Вот уже
неделю средства массовой информации не устают обсасывать подробности шумного
разбирательства, а народ с жадностью сметает с полок книжных магазинов мало кого
интересовавшие до недавнего времени романы “Голубое сало” и “Лед”. А купив, пробует
прочесть.
Процесс чтения удается далеко не всем. Читать Сорокина — все равно что
смотреть чужой сон. Странный, нелогичный и местами кошмарный. Лишнее тут заменяет
необходимое. Отдельные куски, пародирующие самые различные стили и жанры, с
трудом лепятся друг к другу. А содержание — выходит за переплет...
— Вы довольны тем, что благодаря скандалу резко прославились?
— Нет. Я не доволен тем, что мои книги разрывались в клочья перед Большим
театром. Я не хочу славы такой ценой. Конечно, все писатели тщеславны. Но я
пережил лихорадку публикаций довольно рано. В 1985 году у меня вышел в Париже
первый роман “Очередь”. Об этом написали все французские газеты. Для молодого,
29-летнего человека это было как инъекция сильнейшего наркотика. С тех пор я
успокоился. Будут расти тиражи — это прекрасно. Но когда уничтожают книги, все равно
какие, — это чистой воды фашизм. Вся эта дичь говорит о том, что нашему
обществу далеко до правового.
— Ваш роман “Голубое сало” был издан три года назад. Кто хотел, его давно
прочел. С чем вы связываете такую замедленную реакцию общественности?
— Во-первых, у нас государство — как бронтозавр. Импульс от головы в хвост
идет несколько лет. Во-вторых, я думаю, что это следствие начала литературного
ренессанса, когда литература начинает волновать людей. А в-третьих — это
политика. Раньше другим жанрам не было места, поэтому люди покупали дешевые любовные
романы, детективы, эротику. Сейчас стало меньше литературной попсы, и тиражи
хороших писателей, таких, как Виктор Ерофеев, Виктор Пелевин, Татьяна Толстая,
Андрей Битов, Евгений Попов, растут. Поэтому я считаю, что эта позорная акция —
все-таки возвращение к литературоцентризму, но пока в болезненно-уродливой
форме. Как роды, когда больно и роженице, и ребенку, который потом перестает рыдать,
засыпает и улыбается.
— Вас не смущает тот факт, что у многих от ваших произведений — “рвотный
рефлекс”?..
— Я пишу в общем непростую литературу. Рвотный рефлекс — это не значит
плохо, это очищает организм. Литература должна быть разной, как и еда. Если есть
каждый день пудинг, то в конце концов это тоже вызовет рвотный рефлекс. Я,
например, очень люблю горчицу. Она мне очищает голову, я на секунду даже забываю
себя. Так же, как и хрен. Правильно пел Лагутенко, что “водка — это трудная вода”.
Литература тоже должна быть трудной. Плохая литература — это как “Макдоналдс”.
Вроде сыт, но на уровне ощущений чего-то не хватает. На самом деле у меня
достаточно поклонников. Это в основном молодежь.
— Может, и не было бы никакого уголовного дела, если бы не две откровенные
сцены, которые так возмутили товарищей из “Идущих вместе”. Зачем вам
понадобилось так натуралистично подчеркивать физиологичность?
— Мы все состоим из мяса. Не только из духа. Я всю жизнь воюю со своим
телом. Не могу сказать, что эта борьба проходит гладко. Некоторые процедуры
вызывают тошноту. Ведь тело приходится каждое утро чистить, мыть. Раздражает, что
тело чего-то боится. Например, высоты. Если литература хочет быть актуальной, а не
чем-то вроде пудинга, она должна все эти противоречия отражать. Сцены насилия,
секса, натуралистичных физиологических подробностей — они должны быть. Меня
вообще удивляют подобные вопросы. Почему-то по поводу кино никто не возмущается. В
“Молчании ягнят” показывают женщину с содранной кожей — и все счастливы. А что,
наша русская литература — священная корова, на которую нужно молиться и тихо
гладить?.. Литература — это свободное животное. Оно должно есть и какать там, где
хочет. В русской литературе вообще тела было очень мало. Духа было выше крыши.
Когда читаешь Достоевского, не можешь почувствовать тела героев: сложение князя
Мышкина или какая грудь была у Настасьи Филипповны. Я же очень хотел наполнить
русскую литературу телесностью: запахом пота, движением мышц, естественными
отправлениями, спермой, говном. Как сказал Арто: “Там, где пахнет говном, пахнет
жизнью”.
— А что насчет использования нецензурной лексики?
— У меня с русским матом самые добрые отношения. Отказаться от него — это
все равно как отказаться от восклицательного знака. Обычно в литературе мат
раздражает людей, которые сами в жизни без него не могут обойтись. Это такие тупые
мачо, для них мат — это психологическое оружие, которым они давят людей. А
когда мат засвечивается в литературе, он перестает действовать, и эти люди
становиться беспомощными. Ведь нужны уже другие аргументы, на которые у них не хватает
мозгов.
— У вас есть критерии качественной литературы?
— Да, есть. Это литература, которая пишется для себя. Это мой критерий.
Хотя есть, например, Борис Акунин, которого я очень уважаю. Он откровенно
говорит, что пишет для читателя. Для меня главное, чтобы вещь полностью удовлетворяла
в первую очередь меня. Чтобы у произведения была идеальная, прозрачная форма,
как кусок льда. Я люблю экспериментировать с различными стилями. Когда меня
спрашивают: “Почему в ваших книгах вы издеваетесь над людьми?” — я обычно отвечаю:
“Это не люди. Это просто буквы на бумаге”. Многим, кто читает для того, чтобы
не думать, не нужно открывать мои романы. Они увидят только перенасыщенные
действием книги, в которых ничего не происходит.
— Как-то в одном интервью вы сказали, что стимулом для творчества являются
детские травмы. Если судить по некоторым эпизодам “Голубого сала”, например, в
сцене, когда Сталин и Хрущев едят фондю из человечины, создается впечатление,
что вам в детстве мир людей казался чудовищным.
— Травм хватало. Я был довольно аутичным ребенком, жил как бы параллельно
в двух мирах: мире фантазий и мире реальном. Все детские переживания и травмы,
в том числе и сексуальные, безусловно, стимулировали мой интерес к проблеме
эротики. Описывать их нет необходимости. Я в детстве был открыт миру и людям. Но
мир не особенно-то стремился отвечать мне взаимностью. Было много ударов и
разочарований, которые мне очень врезались в память. Потом все пошло по-другому, я
встречал много добрых людей. Но все-таки прав был Зигмунд Фрейд, считая, что все
мы родом из детства. Вы почитайте биографии творческих людей: кто потерял
близкого, кто ударился головой... Как Лермонтов до пяти лет сидел, не мог встать...
Писательство — это компенсация, это бинт, которым человек пытается потуже
затянуть свою рану. Нормальному, психически здоровому человеку этим заниматься
совершенно не нужно, нет потребности.
— С вами-то что стряслось?
— Нет, чисто формально мое детство очень даже благополучное. Я вырос в
обеспеченной профессорской семье. Родился в подмосковном поселке Быково, потом мы
переехали в Москву. Но это не важно. Чтобы объяснить, что меня сформировало как
личность, надо написать роман. Может быть, когда-нибудь я и напишу. Одно могу
сказать: разочарований у меня в детстве было больше, чем удовлетворения.
— Наверное, вы — мазохист?
— Конечно, женщины меня кнутом не секли, но мазохизм — вообще русская
черта. А уж какой писатель не любит пострадать! Страдания — они очищают.
— Из ваших произведений следует, что устройство этого мира вам глубоко
безразлично. Вам больше нравится копаться в странностях человеческой психики.
Изучать социальные явления с психологической точки зрения. Например, в “Голубом
сале” — русский коммунизм как массовый психоз.
— Да, потому что русскому коммунизму аналогов в мировой истории я не вижу.
Можно, конечно, найти что-то общее между Средневековьем и этой эпохой. Но во
времена Средневековья так объединить людей одной идеей было просто невозможно
хотя бы потому, что частная собственность была неприкосновенной. Тоталитаризм —
это такой диковинный цветок, который очень редко цветет. Меня привлекает идея
выхода за рамки человеческой природы, утопическая затея ее изменить. Ведь
постоянно шла речь о воспитании нового человека. Устройство же мира, особенно в России,
мне глубоко безразлично. Как сказал один литературный персонаж: зачем эти
революции, если они человеческую природу не изменяют? Я с ним согласен.
— Получается, спрашивать о ваших политических убеждениях бесполезно?
— Да. У меня их нет. Мне все равно, кто правит миром. Мои интересы лежат в
другой плоскости: меня космос интересует, а не какая партия победит на выборах.
Мне все равно, кто победит. Россия больше своих правителей. Посмотрите на небо:
там нет и намека на присутствие человека. Это вечность.
— После “Голубого сала” ваш новый роман “Лед”, мягко говоря, удивляет.
Тема, прямо скажем, далеко не сорокинская — поиск утраченного рая. Не говоря уже о
том, что одного из персонажей трогательно зовут точно так же, как вашу собаку,
Саввой.
— Да, “Лед” — это мое первое соприкосновение с духовностью. Что-то
потянуло. Хотя это и случилось на уровне подсознания. Так вот, общаясь с моим псом
Саввой, я проникся идеей возвращения к истокам. Савва — действительно моя муза.
Мне животные очень много дают. Это наши зеркала, наши ангелы. Не было бы животных
— мы бы превратились в чудовищ. Идея сострадания, сердечной любви, преданности,
героического порыва — все это есть в собаках. Можно сказать, что “Лед” — это
реакция на разочарование в современном интеллектуализме. Цивилизация разрушает.
Люди как-то теряют себя. Ощущается тоска по первичному, по непосредственному. Мы
живем в паутине опосредованности. Очень немногие сегодня способны говорить
сердцем. Это и есть тоска по утраченному раю. А рай — это непосредственность.
— Звучит очень поэтично, а ведь складывать буквы в слова вы нигде не
учились и у вас, насколько я знаю, техническое образование?
— Я окончил Московский институт нефтехимической и газовой промышленности
имени Губкина. Правда, потом много чему учился. Занимался музыкой, хореографией,
лепкой, охотой, рыбалкой, легкой атлетикой, технологией машиностроения,
полиграфией, графикой, живописью, шахматами. Но вот в литературе я действительно не
профессионал, а любитель.
— Чем зарабатывали на жизнь, перед тем как стать любителем от литературы?
— За свою жизнь я работал всего три года. Год был художественным
редактором в журнале “Смена”, а еще два года я преподавал русскую литературу в Токийском
университете иностранных языков. Хотел заниматься живописью, но попал под
машину. Рано стал играть на фоно, но раздробил палец. Видимо, жизнь меня направляла
именно к литературе.
— Когда же был первый литературный опыт?
— В 14 лет я написал эротический рассказ. У нас по школе ходили такие
тетрадки с эротическими рассказами. Я так хотел подорвать авторитет парня, который
нас снабжал этим чтивом, что написал сам. Это получилось так непринужденно, что
пришлось сказать, что это я его перевел. И это пошло и очень быстро
растворилось в школьной массе. С тех пор я почувствовал, что описывать реальность мне
дается очень легко. Второй раз я попробовал доверить свои мысли бумаге уже лет в
двадцать, когда попал в круг русского андеграунда. Когда увидел поэтов,
художников, которые пишут не то, что продается, а то, что хотят.
— Круг ваших друзей — что это за люди?
— У меня, к счастью, много друзей. Я прошел через много кругов:
художников, литературных переводчиков, полудиссидентов, театральных людей, людей кино,
музыки. Вот такое путешествие через многослойный пирог. Что любопытно, у меня
очень мало друзей-писателей. Виктор Ерофеев, Дмитрий Александрович Пригов — вот,
пожалуй, и все.
— Как вместе время проводите: водку пьете, в загул уходите?
— По-разному. Да, я люблю и выпить водки, и поехать куда-нибудь
потанцевать, поиграть на бильярде, повалять дурака. Вообще, дружба — это то, что не дает
умереть. Как, собственно, и любовь. Без этого жизнь гроша ломаного не стоит.
— Вас любят женщины?
— Грех жаловаться.
— Несмотря на это, вы один раз долго и счастливо женаты?
— Мне был 21 год, а ей — 18. Наша общая знакомая видела нас порознь и
очень хотела нас представить друг другу. Она говорила, что мы очень похожи, и
благодаря ей мы познакомились. А через год поженились. Несмотря на мою бурную
богемную юность, с моей женой мы почти 25 лет вместе. Мы не можем друг без друга жить
— наверное, это главная причина долгосрочности нашего союза. У нас уже взрослые
дочки-близняшки, им по 22 года. Они тоже связаны с искусством: одна из них
играет на альте, другая — журналист.
— Чему вы их в детстве учили?
— Я всегда с ними общался на равных. Многие считают, что ребенок — это
такой недочеловек, которого нужно жестко направлять. Сам он ни до чего не
додумается. Я давал своим дочерям максимум свободы и старался быть не отцом, а
ровесником. Слава богу, они выросли достойными людьми. Интеллигентными, порядочными.
Ничего порочного к ним не прилипло, они через это все благополучно прошли.
— Дочки вас не критикуют, не говорят: “Что за порнографию ты, отец,
написал!”?
— Нет. Им нравится интересная литература.
— Я знаю, что вы часто бываете за рубежом: читаете лекции, проводите
семинары. Расскажите об этой сфере вашей деятельности.
— Я терпеть не могу выступать перед публикой. Но надо зарабатывать деньги.
Поэтому, когда меня приглашают за границу, обычно не отказываюсь. Но это не
совсем лекции — это такие творческие чтения, встречи с читателями на разные темы.
Например, литература и власть и еще что-нибудь в этом духе. За это платят
приличные гонорары. В России в подобных мероприятиях я не участвую, я не
эксгибиционист.
— Зато в России вы активно влились в кинематографический процесс...
— Я уже написал пять сценариев. Два уже снято — это “Москва” Александра
Зельдовича и “Копейка” Ивана Дыховичного. Один отснят наполовину — режиссера Ильи
Коржановского, под названием “Четыре”. Два сценария ждут запуска. Этот опыт
очень обогатил меня. Я в 1991 году написал роман “Сердца четырех” и семь лет не
писал вообще романов. Что-то изменилось и в мире, и во мне. В 1995 году ко мне
обратился Александр Зельдович и предложил написать сценарий. Я бросился в омут
новой стихии и поплыл. Считаю, что фильм получился достойный. Потом была
“Копейка”. Замечательное, очень веселое, народное кино, где-то грустное, как наша
жизнь.
— Какие еще киношедевры, кроме собственных, вам кажутся достойными
внимания?
— Я люблю Германа. Мне нравится Дэвид Линч, но не последние его работы.
Японское, китайское кино. Оно какое-то честное в отличие от голливудской
пошлятины и говна. Хотя из последних блокбастеров есть просто шедевр — это фильм
“Чужой-4”. Он потряс меня поворотом проблематики. Все предыдущие серии была
беспощадная борьба, а в этой серии человек скрещивается с тварью, и оказывается, что это
дико обогатило человеческую культуру. Идея просто супер, да и воплощение
отличное.
— Ваши пристрастия в литературе.
— Сказки “Тысяча и одна ночь”, “Декамерон” Боккаччо, Сервантес, маркиз де
Сад, Джойс, Кафка, Гашек, Гоголь, Толстой, Хармс, Набоков. Хотя пятнадцать лет
назад меня Набоков раздражал свой абсолютной верой в культуру. Меня вообще
атеисты, которые говорят, что всего добьются своими руками, раздражают. Но со
временем наши пристрастия меняются.
— А как вам творчество Эдуарда Лимонова? Ведь вы, можно сказать, пошли по
его стопам?..
— Лимонов — писатель хороший. Я люблю его ранние стихи: они очень добрые,
очень мудрые. Но я не занимался политической борьбой. Война как таковая
вызывала всегда у меня отвращение. То, что он оказался в тюрьме, — это плачевно. Но
это его выбор, и к литературе это не имеет отношения.
— Часть любого скандала обычно остается в тени, и это, как правило, его
лучшая часть. Может, в вашем случае это все-таки грамотно спланированный
пиаровский ход?
— Литература — это слово, а я сам не занимаюсь распространением своих
текстов. Я думаю, что этот скандал — некий политический заказ с целью попробовать
нашу культуру на прочность. Посмотрим, что из этого получится. Чушь, когда
говорят, что лучшие вещи создаются в условиях цензуры. До советской эпохи были
написаны великие романы. В советскую эпоху по-настоящему великий роман один — это
“Мастер и Маргарита”.
— Вы считаете себя талантливым писателем?
— Если получается то, что задумываешь, то — да. Но вообще я проще
рассуждаю. Главное, чтобы вещь, которую ты создал, тебя радовала. Получилась табуретка
— сидеть на ней удобно, да и смотреть не противно, не колченогая, ничего
поправлять не хочется, — вот и отлично. Так и в творчестве: роман написан, ничего
исправлять не хочется, тебя радует его форма и содержание — и пусть радует только
тебя одного. Терпеть не могу все коллективные дела: движения, объединения,
фан-клубы, футбол, групповые походы в магазин за пивом... Массы не делают культуру
— они ее пожирают и переваривают. Культуру делают индивидуальности.


Оксана Семенова